Когда пришло известие о кончине Михаила Александровича Ульянова, позвонили из редакции: «Напишите». Отказался. Общались от случая к случаю, притом обычно по одной и той же схеме: он – артист, руководитель театрального сообщества, я – журналист, задающий вопросы. Собственно, такого мнения придерживаюсь и сейчас. Но время притупило остроту потери, подсказало, что о каких-то встречах с этим удивительным человеком сегодняшнему дню будет нелишним прочитать.
Он действительно всегда меня удивлял.
…Поражался стремительному, ничем не омраченному перемещению на столичную сцену паренька из глухого сибирского села. Знал не понаслышке, какой надо обладать силой, чтобы вырваться из его ленивых объятий. А Ульянов не просто вырвался…
…Восхищался глубиной и строгостью мысли, четкостью суждений. С ним было интересно, но далеко не просто. Собран. Сосредоточен. Суров. Иногда не верилось, что такие люди бывают в нашей не больно вразумительной жизни, что видишь не маску, не искусное перевоплощение. А чего… Настоящий артист сыграет кого угодно, даже себя хорошего… Опустился до парадокса, и очевидно стало: какая игра! Ничего искусственного! Ни намека на фальшь!
…Но прежде всего, громче всего рукоплескал его ролям. Бьющему через край темпераменту Рогожина. Остервенению, ярости председателя Трубникова, поведавшего о послевоенной деревне больше, чем многие пространные сочинения. Неправдоподобному сходству с тем Жуковым, которого нарекли Маршалом Победы. А Бригелла в «Принцессе Турандот»… А Чарнота в «Беге»… Вахтанговская техника на грани фантастики.
Об артистических взлетах Михаила Ульянова можно, впрочем, писать бесконечно. Пора опуститься на землю, поближе к нему самому.
Познакомились в июне шестьдесят девятого на спектакле Большого драматического театра, приглашенного в Москву, дабы придать дополнительный блеск «совещанию коммунистических и рабочих партий». Попасть на представления БДТ удавалось с трудом, но участники высокого форума не слишком торопились приобщиться к искусству. Вернее, совсем не торопились, однако их незримое присутствие ощущалось. Для нечаянных виновников театрального торжества едва ли не до первого звонка держали сто мест: глядишь, надумают заглянуть… Лишь после того как становилось очевидно, что ожидания тщетны, они доставались счастливчикам, толпившимся в кассовом зале Малого театра.
Немного в стороне находился контроль. Степенно приближаясь к заветным дверям вместе с другими гордыми обладателями билетов на новую постановку Георгия Товстоногова «Король Генрих IV», услышал знакомый голос, обращенный к потенциальным зрителям, осаждавшим окошко администратора: «Пусть передадут пропуск на Любимова!»… После чего воспринял как должное одиноко прохаживающегося по фойе Ульянова. Осмелевший от близости знаменитостей, подошел к нему. Вел отдел культуры в молодежной газете, и омичи, достигшие известных высот в столице, интересовали меня, можно сказать, по долгу службы.
Говорили, само собой, об Омске. Сохранилось в памяти, как доброжелательно расспрашивал он про городские новости, как, слегка наклонив голову, слушал. Я почти не ощущал перегрузок, сопровождающих подчас знакомство с личностями такого калибра, чувствовал себя если и не совсем в своей тарелке, то, во всяком случае, более-менее сносно.
Уже прощались, когда вместо «До свиданья!» показал глазами куда-то вперед: «Высоцкий». Произнес без восклицательного знака, но убедительно. Обернувшись, увидел появившегося в окружении поклонников легендарного барда. Рядом скучала светловолосая девушка. Хлопчатобумажная тренировочная пара из самых дешевых – единственное, что выделяло его среди остальной публики. Мелькнуло: бравирует небрежным нарядом, но на исходе семидесятых, столкнувшись с ним, щеголяющим шикарной заморской курткой, усомнился в прежних предположениях.
Ульянова подобные мысли вряд ли занимали. Быстро направился к Высоцкому, и через минуту они уже что-то оживленно обсуждали между собой, вслед за чем на годы потерял Михаила Александровича из виду.
Встретились в глубине семидесятых, на первых гастролях вахтанговцев в Омске, даром что их эвакуация в Сибирь официально преподносилась в годы войны как «гастроли». На правах вроде как знакомого попросил интервью. Согласился поговорить в антракте
«Идиота». Подумал было: сложновато придется… – но Михаил Александрович, будто прочитав мои мысли, успокоил: «Во втором акте я занят в самом начале, да и в третьем мой выход не сразу».
Ждать после перерыва пришлось недолго. Кивнув, устало бросил: «Давайте вопрос!» Вопросы были наготове, хотя на них особых надежд не возлагал. Главным представлялся сам факт интервью Ульянова молодежной газете, остальное прилагалось. Но не дай бог опростоволоситься перед одним из лидеров актерского цеха! «Фронт» Александра Корнейчука, где он играл Ивана Горлова, не предвещал осложнений. Мальчишкой в сорок втором смотрел спектакль с Алексеем Диким.
Беседовали около часа. Вопрос становился для него своего рода импульсом к размышлениям вслух. Меня при этом не терял. И не сбивался, не «экал», не мусолил без надобности одно и то же слово. Говорил размеренно и довольно быстро. Диктофоны до Омска добрались позднее; мое журналистское оснащение ограничивалось блокнотом и авторучкой. Минус – пишу медленно. Пытаясь ничего не упустить, порой просил повторить фразу. Терпеливо, будто под копирку, повторял. Подумал было: столько раз расспрашивали о сыгранных ролях, что текст отпечатался в цепкой актерской памяти… Нет, на посторонние вопросы тоже отвечал без сбоев.
Все равно зловредный скепсис мельтешил поблизости. Пишущую братию трудно удивить гладкими речами. Слушаешь, аплодируешь, мысленно едва ли не овацию устраиваешь, а прочтешь то, чему с упоением внимал, – куда что делось?.. Отчаявшийся от похожих занятий литературовед Михаил Мейлах обронил мимоходом: «Превращать устную речь в письменную – тяжкий труд», – но соглашаться с ним повременю. Либо имелось в виду что-то свое и впору договориться о терминах… Либо мне везло на собеседников… С Ульяновым определенно повезло. Извлекая его ответы из блокнота, не знал, чем больше восхищаться, – тем, как он говорил, или тем, что говорил. Не приходилось ни единой фразы править. Какое-то слово заменил, а была ли в том необходимость, теперь уже сомневаюсь…
Это все присказка, сказка – впереди, и главный герой ее, конечно, Иван Горлов – Ульянов. Ни намека на храброго, в меру одаренного, однако далекого от понимания современной войны генерала, которого представил омскому зрителю Алексей Дикий. В отличие от него, Михаил Ульянов играл самодура, человека невежественного, мелкого.
И комментарий артиста:
«– Моя ненависть к людям, подобным Горлову, продиктовала необходимость вскрыть не только его внутреннюю пустоту, но и бескультурье, если хотите – неграмотность, смешанную в адскую смесь с самоуверенностью, самовлюбленностью, фанфаронством. Поэтому он подчеркнуто плохо говорит, ведет себя подчеркнуто глупо – он весь подчеркнут в своих отрицательных проявлениях. И здесь решающим оказалось не только мое желание так сыграть роль, а понимание живучести и опасности горловых».
Сказано в 1977 году. Минули десятилетия, но разве горловы перевелись? Разве их меньше стало? И разве не звучат по-прежнему жгуче злободневно слова артистамыслителя об их «пустоте, бескультурье, неграмотности, фанфаронстве»?.. Ульяновский Горлов вырастал до размеров гигантского обобщения, и блюстители устоев «развитого социализма» нутром почувствовали угрозу. Несмотря на колоссальный авторитет артиста, попытались не пустить спектакль к зрителям. Аргументы убийственные: поклёп на армию, недопустимая карикатура… Лишь свидетельство одного из маршалов Великой Отечественной, подтвердившего, что он знавал таких генералов, открыло послевоенному «Фронту» путь на сцену.
Друянов в пьесе Андрея Вейцлера и Александра Мишарина «День-деньской» из тех же гастролей, того же интервью смотрится иначе. Помню реакцию зала на его появление: в первые минуты установилась подозрительная тишина. Потом по рядам скользнул шумок: «Почему он так говорит?..» Визгливая, режущая слух интонация и отнюдь не безупречные манеры Друянова – Ульянова вступали в явное противоречие с масштабом личности директора огромного завода. Что, артист решил посмеяться над ним?..
Ответ оказался не менее неожиданным, чем сам Игорь Петрович Друянов:
«–…Смею вас уверить, если бы я играл его как Бахирева, можно было спектакль не ставить. Пьеса слабая, характер директора завода в ней только намечен. Его надо было создавать. А создавать – значит придумывать человеческую индивидуальность.
Еще одно соображение в пользу такого Друянова
: нас стал заедать стереотип. Я давно заметил, что в кино все герои похожи друг на дружку. Часто и в театре. Мы боимся, не принимаем, не можем принять того, кто не укладывается в привычные рамки. Нас удивляют, раздражают, пугают люди, привлекающие к себе пристальное внимание. А в жизни – великое разнообразие человеческих характеров, и я думаю, что от стереотипа, стандарта устали и зрители, и сами актеры. Вот почему, желая не продекларировать Друянова, а вскрыть суть этого человека, я пришел к такому решению роли.
Но открыть Друянова для себя должен и зритель, а всякое открытие – труд, а трудиться в зрительном зале не все любят, не все хотят. И часть зрителей моего Друянова не принимает.
… А открыть-то хотелось человека золотого. Находить в процессе спектакля в этом странном, старомодном директоре и истинную любовь к делу, и талант руководителя, и недюжинную волю, гибкий ум и терпеливое сердце, выстраданное знание жизни. Для этого пришлось пробиваться к нему сквозь руду и глину, но мне казалось и кажется, я в этом уверен, что только такое открытие делает Друянова дороже зрителям. Ибо они обнаруживают его сквозь внешнюю шелуху».
…Фрагменты из интервью. Слово в слово. Да, разумеется, продуманные до мелочей, прочувствованные. У Друянова и Ульянова рифмовались не одни фамилии. «Любовь к делу, талант руководителя, недюжинная воля, гибкий ум и терпеливое сердце» – или это не про Ульянова?.. Лучшее в себе отдал он своему непричёсанному герою, но, чтобы их все-таки не путали, добавил кое-что сверх того. От беспокойного сердца добавил… От искушенного в размышлениях и борениях ума…
Давно подмечено: талантливый человек талантлив во всем. Добавлю: особенно если за его плечами лицедейство. Примеров множество – от Мольера до Высоцкого. Ульянов из того же ряда. Со временем уверовал: всё, за что он возьмется, к чему прикоснется, подчинится ему в высшей степени органично. Сомневаетесь? Напрасно… Азартная мысль моя не настолько уж азартна. Артист милостью божьей… Незаурядный руководитель… Отменный писатель… Почитайте его книги… Его, а не написанные кем-то за него. Стал бы журналистом – был бы замечательный журналист. И прозаик был бы замечательный. И драматург…
С тех пор встречались с Михаилом Александровичем чаще. Весной восьмидесятого, собирая сведения об омских вахтанговцах, почти ежедневно засиживался в библиотеке театра. Как-то увидел подъехавший к служебному входу «газик» киностудии, из которого пулей вылетел Ульянов. Махнул рукой – опаздываю, мол… – и понесся гримироваться.
Обычно же мимо не пробегал. Для неулыбчивого Михаила Ульянова это движение навстречу вряд ли было правилом. Воспринимал меня, видимо, как своего рода «привет из Омска», от которого отмахнуться не мог. И я повода не давал. Не докучал просьбами, не осаждал вопросами. Несмотря на бодрые нотки и раскованные (как мне представлялось) движения, вел себя предельно осмотрительно. Пугали его огромность, его категоричность, его тяжелый глаз. Даже представить страшновато было Ульянова в гневе. Стоит оступиться, брякнуть что-нибудь невпопад – взорвется, изничтожит тебя взглядом, жестом, словом. Не случайно персонажи артиста сплошь и рядом люди жесткие, резкие, одержимые. Не признающие полутонов и половинчатых решений. Слышал, на спектакле «Антоний и Клеопатра», в эпизоде, где Антоний швыряет в возлюбленную кинжал, находившийся за кулисами помощник режиссера пытался заслонить собой убегающую со сцены Юлию Борисову – Клеопатру. Неровен час, Ульянов – Антоний сгоряча угодит в актрису…
Столь предвзятое представление сформировалось, скорее всего, под влиянием экранных и сценических впечатлений, хотя (кто ж спорит?..) отождествлять артиста с его персонажами – последнее дело. Так нет же, отождествлял… Признаюсь, порою казалось даже, что вспыльчивость, нетерпимость он намеренно переносит на сцену, в кадр – стремясь оставить их там. Мешают жить, треклятые!..
В самом деле, мешают, а куда денешься?.. Оснований для недовольства, горечи, а то и отчаяния в российской повседневности – с избытком. Тем более у человека неравнодушного, думающего. Он смирял эти чувства. Лишь сумрачнее становился с годами да морщины глубже врезались в лицо. В помянутом восьмидесятом для дурных мыслей появились трагические основания: умер Владимир Высоцкий. Когда рассказали, как, презрев негласные запреты и нешуточный партийный статус, Михаил Ульянов пришел в Театр на Таганке простит
ься с ним, вспомнил их встречу на спектакле БДТ.
…В тот скорбный день, издали заметив его, с трудом пробивающегося сквозь многотысячную толпу, кто-то из артистов театра поспешил на помощь. Шестидесятники считали Ульянова своим. Почему – сразу не скажешь. Весь в орденах, в званиях, столь чтимых во времена «позднего Брежнева». Плюс прочие удобства. С какой стороны ни глянь, полное благополучие. Для недовольства, пусть самого робкого, ни малейших оснований. Только что поумней других… Посовестливей… Вполне достаточно, чтобы не принимать на веру торжественные дела и речи. Сознавая это, а может, побаиваясь его силы, его знаменитости, те, что верховодили в стране, пытались приручить артиста. На худой конец, нейтрализовать. И он, полагая, видно, что плетью обуха не перешибешь, старался не дразнить гусей со Старой площади. Выходил из берегов крайне редко. Смерть отвергнутого властью народного певца потрясла его…
Преувеличивать негативные настроения все же воздержусь. Доброта, сердечность, отзывчивость в нем всегда брали верх. Грешен, невзначай попользовался этим, обмолвившись в разговоре о вахтанговском юбилее. Тут же достал из кармана пригласительный билет: «Это мое место. Я буду на сцене».
Так и оказался в одной ложе с его женой Аллой Петровной Парфаньяк, сыгравшей в развеселом послевоенном фильме «Небесный тихоход» молодую журналистку. Произвела впечатление. На вчерашнего щукинца Мишу Ульянова – большее и дольшее, чем на кого-либо. На всю жизнь. Признаюсь, под аккомпанемент юбилейной «Турандот» краем глаза наблюдал за нею. Улыбнулся про себя, когда сидевшая рядом актриса, глядя на пустившегося вприсядку Бригеллу – Ульянова, стала подталкивать ее локтем: «Твой-то дает!.. Твой-то… твой-то дает!..»
В следующий раз сошлись у редакции журнала «Театр». Он подвозил туда своего однокашника и давнишнего друга Юрия Васильевича Катина Ярцева. Познакомив нас, предложил: «Садитесь». Уже в машине деловито спросил: «Куда едем?» Хотел пошутить: с таким шофером хоть куда, да вовремя притормозил и, подстроившись под его тон, сообщил: «В «Центральную».
«Центральная» – гостиница, очень скромная в те годы. Возможно, потому, что находилась она по соседству с еще не сгоревшим вскоре при загадочных обстоятельствах Домом актера, наезжавших по театральным командировкам через одного размещали в ней. Чем невзыскательный периферийный люд в большинстве своем был доволен. Обитала она, в точном соответствии с названием, в самом центре – на Тверской, именовавшейся еще улицей Горького. Неподалеку от «Бермудского треугольника» – ГУМа, ЦУМа, «Детского мира». Обстоятельство немаловажное, но не просить же известного артиста, чтобы подвез к магазинам… Периферия «от Орла до самых до окраин» сколько уж лет «кормилась» в Москве. Пятничные поезда из мест, отстоящих от Белокаменной на ночь (а то и сутки) езды, шли переполненные истосковавшимися по продуктовым и промтоварным благам покупателями, спешившими приобщиться к столичному изобилию, по нынешним меркам весьма относительному. Прочие «гости столицы» использовали для тех же целей все дни недели.
Михаил Александрович, подозреваю, догадался о моей маленькой хитрости с гостиницей, даже повеселел. Вскоре узнал: находится «Центральная» в двух шагах от его дома…