Вход - Регистрация
  • Facebook
  • RSS
  • PDA Омскпресс
  • Вконтакте
  • Twitter
  • Виджет для браузера Опера
  • LiveJournal
  • Виджет для Яндекс
9
декабря
пт
Утро -5
День -11
Бензин в Омске
АИ-9232.50АИ-9536.20
АИ-9839.50ДТ34.40
USD63.45  
EUR68.20 68.19
 ПокупкаПродажа

18+

БлогиКультураАлександр Лейфер

О нас с вами

Главная новость
Только что в Издательском доме "Наука" вышла небольшая изящная книжка – "Избранная проза" Александра Сафронова.
05.11.2014 10:08 1
Поделиться:

Этот автор не относится к числу тех, кого знает самый широкий читатель. Хотя это уже третья его книга, его короткие рассказы то и дело появляются на страницах различных периодических изданий и коллективных сборников – в Москве, Красноярске, Кемерове, Екатеринбурге, у нас в Омске.

Книжку приятно взять в руки, она отличается хорошей полиграфией, на обложке воспроизведена картина американского импрессиониста Джона Хенри Туокмена "Луговые цветы", а в послесловии к книге кандидат филологических наук Вадим Физиков отмечает, что в художественной манере автора "есть что-то родственное с импрессионизмом…Передать в мазке, звуке чуть уловленное впечатление, чувство, едва рожденное, намек на мысль, оттенок переживания…".

Рассказы Александра Сафронова то и дело звучат со сцены в актерском исполнении. Почему устроители различных литературных вечеров включают их в программу? Может быть, из-за небольшого размера? Возможно, но ведь не один А. Сафронов пишет коротко и емко. Чтоб никого не обидеть, возьму для примера себя грешного. И я написал (особенно в последние годы) немалое количество коротких текстов, но хватит пальцев и одной руки, чтобы пересчитать, сколько раз их исполняли со сцены.

Может быть, причина в другом – среди сафроновских новелл есть такие, которые посвящены тонким материям – литературе, в частности, поэзии, музыке. Должно быть, они изначально, по определению приятны для публичного воспроизведения, сам предмет разговора настраивает в них на высокий лад, дает возможность эффектно применить самые различные краски актерского мастерства.

Но ведь рядом с такими полными тонких рассуждений рассказами, как, например, "Бунин" и "Тоже Гоголь", мы находим в этой книге новеллы, где герои произносят грубые слова, совершают маловразумительные, а порой и просто некрасивые поступки, попадают в дикие ситуации. Это обитатели студенческих общаг, солдаты, деревенские чудики, бомжи, пациенты туберкулезной больницы, пассажиры поездов дальнего следования – да мало ли кто…

Почему завораживает, останавливает, заставляет задуматься эта негромкая и загадочная проза? Может потому, что, прочитав очередной короткий рассказ, мы тут же вспоминаем нечто аналогичное из собственной жизни? Да, секрет, видимо, в том, что Александр Сафронов пишет не только и не столько о встречавшихся ему людях, не столько о себе и своих мыслях и переживаниях, сколько о нас с вами. А если по большому счету, то о Родине, о России, о вечных и неразменных понятиях – о Вечности, о Жизни и Смерти, о Памяти и Надежде.

Так, во всяком случае, представляется мне.

Прочитайте несколько вещей из этой книжки.

Беркулёрный агасфер

Юра Попов остался без жилья, когда лежал в туберкулезной больнице. Пришло время выписки. Он пошел домой, а там другой хозяин. Оказалось, Юрина сестра и племянница продали дом, куда Юра их прописал, как он, шутя, куражась и заикаясь, выражался: "Единственно, ну, из человеколюбия".

"Человеколюбие" проговаривал вперемежку со смехом, будто предостерегал нас: смотрите, мол, не оплошайте, как я.

Печать о прописке в паспорте сразу оказалась "липой". Из домовой книги его выписали автоматически. К шестидесяти годам остался Юра одиноким – жены и детей у него не было (хотя жены-то раньше водились, он и сам не помнил сколько, да вот только детей они ему, похоже, не нарожали). И еще бездомным, но с честно заработанной пенсией и небольшой суммой в банке – Юриной долей от продажи дома, что сестра оставила ему на похороны. Такой суммой, на которую гроб тогда было уже не купить.

Несколько месяцев Юра бродяжничал. Друзей у него не было, а новых среди бродяг он не завел. Деньги потратил. И однажды в холода обморозил пальцы ног, кое-как приплелся в больницу, рассказал, где болит, пальцы ему, опасаясь гангрены, тут же отняли.

Стал Юра ходить на пятках, торопливо так переставляя ноги, чтобы не упасть. Податься ему было некуда, и он пришел в туберкулезную больницу к заведующей тем самым отделением, в котором уже проходил лечение. Рассказал все. Врач – добрый человек – взяла его в отделение в качестве больного. А Юра, в свою очередь, платил с пенсии пятьдесят рублей в месяц на нужды процедурного кабинета.

Зато теперь у Юры была чистая постель, которую меняли через десять дней, завтрак, обед, ужин, пенсия и самогон.

Первую пенсию, полученную уже в больнице, он пропил за три дня. Разумеется, ему помогли: вытаскали, "выудили" в долг, а долг не вернули. С тех пор Юра стал пить один. Замкнулся. Почти перестал разговаривать с больными. Да и больные не очень-то хотели с ним говорить: заика – пока выслушаешь. Самогон брал в счет пенсии по полторы бутылки в день. По три четушки: утром, в обед и вечером. На вопросы отвечал только персоналу. Глыкнет из горлышка самогону перед утренним врачебным обходом и спрячет бутылку за пазухой.

– Что это у тебя, Попов, под мышкой? – между прочим спросит врач или медсестра, наверняка зная, что там бутылка.

– Ну, дак, градусник, – ответит Юра.

Махнут рукой: нарушитель и только.

 

Вот таким я узнал Юру, когда надолго оказался с ним в одной палате. Казалось, он стал даже забывать язык от продолжительного молчания, а если вдруг заговорит – разволнуется, напряжется весь, покраснеет, начнет заикаться:

– Ну, Саня, ну два рубля, ну на курево дай.

Дам. Успокоится, расслабится, подмигнет и без "спасибо" быстро-быстро, как Чарли Чаплин, побежит на своих пятках, опираясь на самодельную клюку, покупать сигареты.

Кое-как мы сблизились с Юрой. Меня он не дичился и мог даже поговорить, иногда и пошутить. И как-то прочитал бестолковые, матершинные, стишки "про любовь".

Раз в месяц Юра напивался сверх нормы: в день получения пенсии. Тогда мы, нас в палате было пятеро, слушали Юру всю ночь напролет. Он рассказывал про свою жизнь. Сам себе, членораздельно, не заикаясь. Смеялся, если эпизод из жизни был смешным, и всхлипывал, когда было жаль себя – когда "плакал самогон". Рассказывал про своих жен, которые, почему-то все отличались неимоверной величиной груди и огромным "аппаратом" – бедрами. Говорил про бурную свою жизнь, про портвейн ящиками, ради которого, как ни крути, Юра и работал, и, в конечном итоге, жил.

Мне кажется, ему было все равно, есть ли в палате, кроме него, еще кто-то. Он говорил для себя, говорил о себе, разговаривал с самим собой. Может быть, даже, он многое присочинял. Когда утром при подъеме мы говорили ему: "Ну, Юра, ты даешь…" – и напоминали какую-нибудь подробность, Юра отвечал:

– Ну, этого не могло быть, ну никогда. – Тут же хватал свою клюку и убегал опохмеляться, покуда не начался утренний обход.

Юра прикармливал бродячих собак, которые плодились на территории больницы, как кролики. До поры ухаживал за щенками. А когда щенки подрастали, Юра ел молоденькую, свежую собачатинку.

Как-то Юра попросил меня съездить с ним в собес и похлопотать о его пенсии. Врач отпустил нас, и мы пошли на остановку. По дороге я спросил:

– Юра, у тебя деньги есть на проезд?

Он, потрясая своим батогом, ляпнул:

– Вот мой проездной билет, а также пенсионное удостоверение.

В собесе Юра вел себя, как мокрый воробей: тихонько сидел в приемной на краю скамейки, поджав под лавку свои беспалые ноги. А когда уже в кабинете специалист спросила его:

– Юрий Иванович, где вы прописаны? – ответа не последовало. Юра внутренне мучился сложностью вопроса, казалось, он впервые слышал слова "Иванович" и "вы", метался на стуле, жалко ловил меня глазами, как бы крича мне: "Помогай, спасай! Что ж ты молчишь?". И матерно, отборно ругал меня теми же глазами.

Мы вышли на улицу и направились к остановке. Был июль, палило солнце, торопиться было некуда. Мы с Юрой и с его клюкой спокойно вошли в автобус. Юре уступили место, сказав: "Дедушка, садитесь". Юра сел. Рядом сидела пожилая дама с внуком. Вероятно, мальчику было года два. Он был так разговорчив, что ни секунды не сидел молча. Задавал бабушке вопросы и сам же на них отвечал. Казалось, ребенку нравился сам звук собственного голоса – так нравилось ему говорить.

– Бабушка, – не умолкал внук, – вот тебя зовут Аня, баба Аня. Меня зовут Алеша. А как зовут этого дедушку?

Мальчик показал на Юру.

– Ну, откуда же я могу знать, – ответила баба Аня, – вот и спроси у него, как его зовут.

Я искоса глянул на Юру и понял, что он все слышал. В глазах у Юры взорвалась вселенная. Он отвернулся к окну и весь напрягся; на лбу появилась испарина. А на весь автобус зазвенел чистый младенческий голос:

– Дедушка, мою бабушку зовут баба Аня, меня зовут Алеша, а как тебя зовут?

Юра не отвечал. Он уже смотрел на меня и, казалось, готов был прыгнуть мне в глаза, чтобы только я ответил за него. Я молчал. Мальчик не унимался, повторяя и повторяя свой вопрос. И тогда Юра, находясь уже на грани срыва, снова отворачиваясь к стеклу, сквозь зубы процедил:

– Во ты до******...

 

Спустя четыре года я приехал в больницу попроведовать Юру.

– Ты еще не сдох? – встретил меня Юра.

– Да и ты, я вижу, живчик.

– Я их тут всех переживу. Они все сдохнут – и врачи, и беркулезники – а я – нет: собачки подрастают.

 

Валера Шекспир

Как известно, мечты иногда сбываются, чаще нет. По разным причинам: из-за неспособности осуществления, из-за их несбыточности (в юности нам кажется, что все мы гении, но с годами становимся все обыкновеннее и обыкновеннее).

У Валеры тоже была мечта. Он мечтал учиться в МГУ и делать переводы древне- и среднеанглийской поэзии. Хотел оглашать коридоры и аудитории вуза поэмами Чосера и сонетами Шекспира.

Валера рос в хорошей семье, и мама с бабушкой отдали его с детства "в скрипку". Глядя из окна, они умилялись, когда ребенок шел с инструментом в музыкальную школу. Он оказался способным учеником и сносным музыкантом. А когда пришло время выбора жизненной стези – победил иняз.

Валера приехал в Москву из далекой Карелии, из Петрозаводска, со скрипкой и багажом знаний.

Первым ударом по мечте явилось то, что он не прошел по конкурсу на отделение древних языков. Ему предложили стать в будущем преподавателем английского языка, то есть учителем. Валере это не нравилось, ему это, можно сказать претило. Ведь он хотел "оглашать…" переводами, которые выполнил сам, и согласился в надежде, что отличная учеба, старание, рвение когда-нибудь приведут его в хартию переводчиков. Но учеба началась с фонетики, грамматики, заучивания новых слов, произношения. Ему было скучно; отвечал он вяло, занимался без интереса, будто зря теряет время. А мечта о переводе на желанное отделение отдалялась да отдалялась.

И вот однажды он купил бутылку водки. И выпил ее. Не сразу. Не всю. Стал читать Шекспира на языке автора долго и самозабвенно. Достал свою скрипку, она пьяно запела "Yesterday". Соседи по общежитию не стучали в стены, не пришли делать замечания.

Валера выпил еще. И как-то само собой полились звуки, поскакала какофония; нечаянно, невзначай от прикосновения смычка к струнам вырос Шнитке в соавторстве с пьяным Валерой. И то, что звучало, плясало, шабашило, казалось, было бы не понято ни одним музыкальным критиком.

Вот тогда-то стали выходить соседи. Они были деликатны, добры, просили скрипку замолчать. Говорили о том, что нельзя играть такую музыку там, где живет тысяча человек. Валера их не слышал. И тогда начинался мордобой. И скрипка об пол, и смычок об колено.

Когда соседи делали так, Валера читал стихи по-среднеанглийски, будто тем самым защищался от обидчиков, заклиная себя от злых духов. Они били его, казалось еще сильнее: ведь они не понимали ни языка, ни музыки.

С тех пор Валеру стали называть англичанином и роняли ему вслед:

– Гляди, Шекспир идет!

Утрами Валера ничего не помнил. Он видел разбитую скрипку, сломанный смычок и снова думал о том инязе, на котором ему не суждено оказаться. И тут начиналось все заново.

Валера жил на пятьдесят рублей стипендии, и мама с бабушкой присылали ему еще пятьдесят. А скрипка стоила сорок пять. Он мог раз в месяц покупать скрипку и жить на пятьдесят пять. Но пил Валера чаще. Так длилось больше года. И пришло время, когда он в последний раз купил инструмент. Не потому, что не было денег на еду, их не хватало на скрипку.

А как-то вечером выпил Валера водки; полились английские сонеты, прозвучал "Yesterday". Он выпил еще и еще и так неистово, со всей своей злости стал тарабанить смычком о струны и одновременно читать англичан, что казалось – Лысая гора где-то рядом. Это было великое "шекспировское" горе, его несбывшаяся мечта, его беда.

Но чужие беды, как известно… И какофония уже не в звуках, а на нервах "шекспировских" соседей. И мордобой, и сломанные смычок и последняя скрипка.

Мне рассказывал об этом мой приятель. Рассказал и о том, что, когда Валера уснул после мордобоя в своей комнате, ничего не помня, пришли общежитские девочки, сдернули с него трусы и наклеили ему лейкопластырем к седалищу воздушные шары.

Когда Валера проснулся и увидел, что с ним произошло, то решил избежать позора: пошел в отдел кадров МГУ и забрал документы. Исчез, уехал к себе в Карелию, в Петрозаводск.

А я думаю, никуда он не уезжал. Он просто воспарил на этих самых шарах, а потом, отлепив их, вознесся куда-нибудь, например, к берегам Верхнего Ганга. И сидит там, и клеит свою, такую неизбывную, любимую, новоназванную "страдивари". И мне кажется, что мы все-таки услышим ее. Ну, хоть кто-нибудь из нас.

 

Поэты

То, что находится сверху, подобно тому,
что находится снизу, и то, что снизу находится,
тому, что находится сверху, подобно.

Вот я открываю не наугад суру Корана, в которой упоминается о поэтах. "Во имя Аллаха милостивого, милосердного!" – читаю слова Всевышнего, вложенные в уста Пророка Мухаммеда. Это и представил я: Милостив и Милосерд.

Следующие же слова, кажется мне, я уже слышал где-то и произносил их когда-то. Они знакомы мне своей недоступностью, темной тайной, смысл которых известен якобы одному только Аллаху. Вот они: "Та син мим". Я мысленно оказываюсь на минарете и прочитываю их нараспев. Так, как будто совершал уже когда-то и совершаю сейчас, оказавшись выше всех, какой-то намаз. "Та-а син-мим-м". И кажется мне, я готов отгадать смысл этих слов, но так и не убедившись в точности моего перевода. "Та – син – мим. Вот знамение книги ясной. Может быть, ты готов убить себя оттого, что они не веруют?" Так начинается сура Корана о поэтах.

И вот я начинаю перебирать в памяти тех, которые были "готовы убить себя". Один же из тех немногих говорил: "Вот, я ничтожен: что буду отвечать тебе? Руку мою полагаю на уста мои". После, когда было сказано так и наложена десница на уста, жил он "сто сорок лет, и видел сыновей своих и сыновей сыновних до четвертого ряда. Умер же в старости, насыщенный днями".

Вспомнился мне и тот, который познал, что "во многой мудрости много печали; и кто умножает познание, умножает скорбь". Это был Мирный поэт и царь Израилев, угадавший то, что "крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность". Это был счастливый поэт, – думаю я, – ибо ответили ему Те, кому посылал он свои поэтические гимны.

"Ударь твоим жезлом по морю", – внушал Аллах Пророку Мусе, когда отчаялись его товарищи. "И разверзлось оно, и была каждая часть, как гора. И приблизили Мы потом других, – говорит Аллах. – И спасли Мы Мусу и тех, кто был с ним, – всех. Потом потопили Мы других".

Проникая в глубины моря с помощью дарованного Аллахом жезла, Муса был удивительно счастливым поэтом, ибо имел на всякий свой звук еще и отзвук – гневный или милосердный.

 

Некогда я стоял там, пред тем морем, между частями которого выводил Муса свой народ в землю Иудейскую. Стоял и не мог вообразить ни величия и силы того жезла, от удара которого разверзлось море, ни времени, которое отделяет меня от событий "Исхода". Несомненным казалось то, что воду, которую вижу я, видел и Муса, и народ его, с одной лишь разницей: при мне море было пустынно до самого горизонта, а над горизонтом – никого.

Как же быть мне, о котором Аллах говорит, что поэты заблудшие следуют за лжецами, грешниками. "Разве ты не видишь, что они по всем долинам бродят и что они говорят то, чего не делают". И я, находясь на минарете, все творю свой намаз: "Та – син – мим". Но только молитва моя "не более чем почта в один конец".

Разве познал хотя бы на мгновение тот стосорокалетний старец свистящую тишину в ушах в ответ на вопрошание о правдивости своего вольного перевода? Разве он – тоже поэт?

Милосердный. Он научил Корану. Сотворил… научил изъясняться.

Он был "тот ювелир, что, бровь не хмуря, нанес в миниатюре на крылья бабочки тот мир, что сводит нас с ума, берет нас в клещи, где она, как мысль о вещи, мы вещь сама!". И здесь ли я должен ощутить себя грешником. Оттого, что творение Господне сводит с ума, берет меня в клещи, что творение Его рождает мысль и неизбежно звук? На что Аллах говорит Мухаммеду, отечески не приемля возражений: "Или поэты сотворены из ничего, или они сами творцы? Или они сотворили небеса и землю? Нет, они не знают верно!".

Поистине Он могучий ревнивец!

Но вот я перелистываю. И новая, следующая сура. И снова строка, говорящая о том, для Кого в конечном счете был продиктован Коран, для Кого все, что есть под солнцем: "Во имя Аллаха милостивого, милосердного", – читаю я себе эту строку.

Милостивый, милосердный!

Он милостиво ниспослал свой дар творца на человека и поэта. И коль в "ковчег птенец не возвращается", но ожидает нас тайна молчания, то истинно будет Аллах еще и милосерд к тому, что сам пленил когда-то наш зрачок. И тогда поэты спросят себя: "Разве вы боитесь кого-нибудь, кроме Аллаха?".

 

Бунин

Впервые я увидел его портрет в далеком детстве и вдруг сразу представил, как он идет по орловским улицам, худой, высокий, красивый, с тростью в руке, в фетровой шляпе и полосатом костюме. Его маленькая бородка и мягкие усы касаются дамской ручки при целовании, и дамы, должно быть, испытывают восторг от прикосновения его губ.

Спустя много лет мне посчастливилось увидеть его движения, услышать его голос, его речь. Он сидел у себя дома, на вилле Бельведер; вокруг него толпились люди, а он, уже старик, со впалыми, но "поразительно живыми глазами", лишь резко поворачивал головой из стороны в сторону, улыбался и что-то говорил по-французски. И вдруг я вспомнил его слова, которые так отвечают всей его жизни: "Не рождаемся ли мы с чувством смерти? А если нет, если бы не подозревал, любил ли бы я жизнь так, как люблю и любил?"

Да, он любил жизнь, он любил то, что создано любовью, значит, он любил самую любовь, но всегда думал о смерти. Конечно, что же прекраснее всего и что же всего страшнее, ужаснее? Любовь и смерть. Прекраснее любовь, страшнее, ужаснее сознание смерти, сознание, что, если я умру? Будет ли все так, как при мне, будет ли жизнь протекать так же незаметно, ощутит ли посторонний мое отсутствие в этом мире? И если нет – это и страшно.

Ваятель. Он до сих пор предо мной. Нищий и великий, как и подобает ваятелю.

"Так всю жизнь не понимал я никогда, как можно находить смысл жизни в службе, в хозяйстве, в политике, в наживе, в семье. Я с истинным страхом смотрел всегда на всякое благополучие…" – говорил он в минуты откровения. И вот он, уже семидесятилетний старик, сидит перед панорамой Ниццы и смотрит на горы над ней. О чем думает ваятель? Переосмыслив все, что было в его жизни, создает ли свой великий "Пир во время чумы"? Или, может, унесся сейчас далеко, в детство свое, и стоит за бархатной шторой, и манит пальчиком свою мать, чтобы та дала ему грудь? Но нет, сейчас он, кажется, встанет и закричит: "Солнце мое! Возлюбленная моя! Ура!".

Чудится мне, как в одну из морозных январских ночей сидит он за столом и думает о своем прошлом, "о своей бесхарактерности… неотмщенности за оскорбления, о том, что слишком многое прощал, не был злопамятен, да и до сих пор таков". Но вдруг он отступил от своих мыслей, глянул в глубину январской ночи и с какой-то грустью, тоской по прожитому закончил: "А ведь вот все, все поглотит могила".

Встав и подойдя к окну, он чем-то раздражен, недоволен. Но вот опять мысли о смерти занимают все его существо. Он в волнении подходит к столу, садится у окна и шепотом, шевеля губами, произносит: "Через некоторое очень малое время меня не будет – и дела и судьбы всего, всего будут мне неизвестны… И я только тупо умом стараюсь изумиться, устрашиться".

Вот и опять ужас смерти окутал ваятеля. Чего же боится он? Неизвестности?

И нет больше ваятеля, и не видать его резко поворачивающейся головы, нет новых слов и мыслей, которыми он одарил бы нас. Но где же он? Может быть, мчится сейчас в санях в ту волшебную страну, в ту сказку – Гренландию, о которой он так же волшебно говорил, как и мечтал.

Ваятель… Он "заслужил право сказать о себе нечто подобное тому, что сказал, умирая, Бернар: думаю, что я был хороший моряк".

Просмотров: 1851
Добавить комментарий [Условия размещения]

Комментарии пользователей (всего 1):

06.11.2014
Шурик
О чем речь-то? Писатели?

Спецпроект Омскпресс

В репортажах и интервью с представителями служб УМВД России по Омской области мы разрушаем мифы и рассказываем о том, о чем вы даже не догадывались.

Блоги

Александр Тихонов Александр Тихонов

Поэт, прозаик

Жизнь и творчество поэта Михаила Белозёрова

Михаил Белозёров – человек разносторонний. Он – поэт, на счету которого помимо двух авторских книг множество газетных публикаций, талантливый журналист, радиоведущий.

783 просмотров
Александр Бортник Александр Бортник

Администратор тату-студии Black Lion

Как выбрать татуировку

И самое главное - татуировка это не кеды, покупается не на один сезон. Татуировка – это продолжение вас самих, тандем мастера и вашего “Я”.

1577 просмотров
Справочник организаций
Организация, телефон, место
Справочник
Обсуждения
Сергей:

Здравствуйте! "Здесь он сразу почувствовал себя на своем месте: вот он, род...

// Герои мирной земли

вова59:

Извините, а какое из перечисленных предприятий принадлежит Омской области?

// Омские товары признаны лучшими в России

яя:

так у кого они украли, что- то я не понял..... у тех кто всех грабит или у прост...

// Трое омских депутатов не смогут покинуть Россию из-за долгов на общую сумму более 4 миллионов рублей

Рекомендуем посетить

Далее Назад
© СИ Омскпресс 2009-2016г.

Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77 - 67755 выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
При воспроизведении, распространении, переработке материалов сайта СИ Омскпресс обязательна прямая гиперссылка вида http://omskpress.ru/
Редакция не несет ответственности за содержание материалов раздела «Блоги» и комментариев пользователей. Авторские блоги и комментарии пользователей выражают личное мнение авторов блогов и посетителей сайта.

Сетевое издание Омскпресс
Почтовый адрес: 644042, г. Омск, пр. К.Маркса, д. 20, офис 501
Тел. редакции +7 (3812) 63-78-41 omskpress, размещение рекламы - +7 (3812) 63-78-43 omskpress
Счетчик