Вход - Регистрация
  • Facebook
  • RSS
  • PDA Омскпресс
  • Вконтакте
  • Twitter
  • Виджет для браузера Опера
  • LiveJournal
  • Виджет для Яндекс
23
февраля
чт
День -4
Ночь
Бензин в Омске
АИ-9232.50АИ-9536.20
АИ-9839.50ДТ34.40
USD 57.60 58.40
EUR 60.70 61.50
 ПокупкаПродажа

18+

БлогиКультураАлександр Лейфер

О нас с вами

Главная новость
Только что в Издательском доме "Наука" вышла небольшая изящная книжка – "Избранная проза" Александра Сафронова.
05.11.2014 10:08 1
Поделиться:

Этот автор не относится к числу тех, кого знает самый широкий читатель. Хотя это уже третья его книга, его короткие рассказы то и дело появляются на страницах различных периодических изданий и коллективных сборников – в Москве, Красноярске, Кемерове, Екатеринбурге, у нас в Омске.

Книжку приятно взять в руки, она отличается хорошей полиграфией, на обложке воспроизведена картина американского импрессиониста Джона Хенри Туокмена "Луговые цветы", а в послесловии к книге кандидат филологических наук Вадим Физиков отмечает, что в художественной манере автора "есть что-то родственное с импрессионизмом…Передать в мазке, звуке чуть уловленное впечатление, чувство, едва рожденное, намек на мысль, оттенок переживания…".

Рассказы Александра Сафронова то и дело звучат со сцены в актерском исполнении. Почему устроители различных литературных вечеров включают их в программу? Может быть, из-за небольшого размера? Возможно, но ведь не один А. Сафронов пишет коротко и емко. Чтоб никого не обидеть, возьму для примера себя грешного. И я написал (особенно в последние годы) немалое количество коротких текстов, но хватит пальцев и одной руки, чтобы пересчитать, сколько раз их исполняли со сцены.

Может быть, причина в другом – среди сафроновских новелл есть такие, которые посвящены тонким материям – литературе, в частности, поэзии, музыке. Должно быть, они изначально, по определению приятны для публичного воспроизведения, сам предмет разговора настраивает в них на высокий лад, дает возможность эффектно применить самые различные краски актерского мастерства.

Но ведь рядом с такими полными тонких рассуждений рассказами, как, например, "Бунин" и "Тоже Гоголь", мы находим в этой книге новеллы, где герои произносят грубые слова, совершают маловразумительные, а порой и просто некрасивые поступки, попадают в дикие ситуации. Это обитатели студенческих общаг, солдаты, деревенские чудики, бомжи, пациенты туберкулезной больницы, пассажиры поездов дальнего следования – да мало ли кто…

Почему завораживает, останавливает, заставляет задуматься эта негромкая и загадочная проза? Может потому, что, прочитав очередной короткий рассказ, мы тут же вспоминаем нечто аналогичное из собственной жизни? Да, секрет, видимо, в том, что Александр Сафронов пишет не только и не столько о встречавшихся ему людях, не столько о себе и своих мыслях и переживаниях, сколько о нас с вами. А если по большому счету, то о Родине, о России, о вечных и неразменных понятиях – о Вечности, о Жизни и Смерти, о Памяти и Надежде.

Так, во всяком случае, представляется мне.

Прочитайте несколько вещей из этой книжки.

Беркулёрный агасфер

Юра Попов остался без жилья, когда лежал в туберкулезной больнице. Пришло время выписки. Он пошел домой, а там другой хозяин. Оказалось, Юрина сестра и племянница продали дом, куда Юра их прописал, как он, шутя, куражась и заикаясь, выражался: "Единственно, ну, из человеколюбия".

"Человеколюбие" проговаривал вперемежку со смехом, будто предостерегал нас: смотрите, мол, не оплошайте, как я.

Печать о прописке в паспорте сразу оказалась "липой". Из домовой книги его выписали автоматически. К шестидесяти годам остался Юра одиноким – жены и детей у него не было (хотя жены-то раньше водились, он и сам не помнил сколько, да вот только детей они ему, похоже, не нарожали). И еще бездомным, но с честно заработанной пенсией и небольшой суммой в банке – Юриной долей от продажи дома, что сестра оставила ему на похороны. Такой суммой, на которую гроб тогда было уже не купить.

Несколько месяцев Юра бродяжничал. Друзей у него не было, а новых среди бродяг он не завел. Деньги потратил. И однажды в холода обморозил пальцы ног, кое-как приплелся в больницу, рассказал, где болит, пальцы ему, опасаясь гангрены, тут же отняли.

Стал Юра ходить на пятках, торопливо так переставляя ноги, чтобы не упасть. Податься ему было некуда, и он пришел в туберкулезную больницу к заведующей тем самым отделением, в котором уже проходил лечение. Рассказал все. Врач – добрый человек – взяла его в отделение в качестве больного. А Юра, в свою очередь, платил с пенсии пятьдесят рублей в месяц на нужды процедурного кабинета.

Зато теперь у Юры была чистая постель, которую меняли через десять дней, завтрак, обед, ужин, пенсия и самогон.

Первую пенсию, полученную уже в больнице, он пропил за три дня. Разумеется, ему помогли: вытаскали, "выудили" в долг, а долг не вернули. С тех пор Юра стал пить один. Замкнулся. Почти перестал разговаривать с больными. Да и больные не очень-то хотели с ним говорить: заика – пока выслушаешь. Самогон брал в счет пенсии по полторы бутылки в день. По три четушки: утром, в обед и вечером. На вопросы отвечал только персоналу. Глыкнет из горлышка самогону перед утренним врачебным обходом и спрячет бутылку за пазухой.

– Что это у тебя, Попов, под мышкой? – между прочим спросит врач или медсестра, наверняка зная, что там бутылка.

– Ну, дак, градусник, – ответит Юра.

Махнут рукой: нарушитель и только.

 

Вот таким я узнал Юру, когда надолго оказался с ним в одной палате. Казалось, он стал даже забывать язык от продолжительного молчания, а если вдруг заговорит – разволнуется, напряжется весь, покраснеет, начнет заикаться:

– Ну, Саня, ну два рубля, ну на курево дай.

Дам. Успокоится, расслабится, подмигнет и без "спасибо" быстро-быстро, как Чарли Чаплин, побежит на своих пятках, опираясь на самодельную клюку, покупать сигареты.

Кое-как мы сблизились с Юрой. Меня он не дичился и мог даже поговорить, иногда и пошутить. И как-то прочитал бестолковые, матершинные, стишки "про любовь".

Раз в месяц Юра напивался сверх нормы: в день получения пенсии. Тогда мы, нас в палате было пятеро, слушали Юру всю ночь напролет. Он рассказывал про свою жизнь. Сам себе, членораздельно, не заикаясь. Смеялся, если эпизод из жизни был смешным, и всхлипывал, когда было жаль себя – когда "плакал самогон". Рассказывал про своих жен, которые, почему-то все отличались неимоверной величиной груди и огромным "аппаратом" – бедрами. Говорил про бурную свою жизнь, про портвейн ящиками, ради которого, как ни крути, Юра и работал, и, в конечном итоге, жил.

Мне кажется, ему было все равно, есть ли в палате, кроме него, еще кто-то. Он говорил для себя, говорил о себе, разговаривал с самим собой. Может быть, даже, он многое присочинял. Когда утром при подъеме мы говорили ему: "Ну, Юра, ты даешь…" – и напоминали какую-нибудь подробность, Юра отвечал:

– Ну, этого не могло быть, ну никогда. – Тут же хватал свою клюку и убегал опохмеляться, покуда не начался утренний обход.

Юра прикармливал бродячих собак, которые плодились на территории больницы, как кролики. До поры ухаживал за щенками. А когда щенки подрастали, Юра ел молоденькую, свежую собачатинку.

Как-то Юра попросил меня съездить с ним в собес и похлопотать о его пенсии. Врач отпустил нас, и мы пошли на остановку. По дороге я спросил:

– Юра, у тебя деньги есть на проезд?

Он, потрясая своим батогом, ляпнул:

– Вот мой проездной билет, а также пенсионное удостоверение.

В собесе Юра вел себя, как мокрый воробей: тихонько сидел в приемной на краю скамейки, поджав под лавку свои беспалые ноги. А когда уже в кабинете специалист спросила его:

– Юрий Иванович, где вы прописаны? – ответа не последовало. Юра внутренне мучился сложностью вопроса, казалось, он впервые слышал слова "Иванович" и "вы", метался на стуле, жалко ловил меня глазами, как бы крича мне: "Помогай, спасай! Что ж ты молчишь?". И матерно, отборно ругал меня теми же глазами.

Мы вышли на улицу и направились к остановке. Был июль, палило солнце, торопиться было некуда. Мы с Юрой и с его клюкой спокойно вошли в автобус. Юре уступили место, сказав: "Дедушка, садитесь". Юра сел. Рядом сидела пожилая дама с внуком. Вероятно, мальчику было года два. Он был так разговорчив, что ни секунды не сидел молча. Задавал бабушке вопросы и сам же на них отвечал. Казалось, ребенку нравился сам звук собственного голоса – так нравилось ему говорить.

– Бабушка, – не умолкал внук, – вот тебя зовут Аня, баба Аня. Меня зовут Алеша. А как зовут этого дедушку?

Мальчик показал на Юру.

– Ну, откуда же я могу знать, – ответила баба Аня, – вот и спроси у него, как его зовут.

Я искоса глянул на Юру и понял, что он все слышал. В глазах у Юры взорвалась вселенная. Он отвернулся к окну и весь напрягся; на лбу появилась испарина. А на весь автобус зазвенел чистый младенческий голос:

– Дедушка, мою бабушку зовут баба Аня, меня зовут Алеша, а как тебя зовут?

Юра не отвечал. Он уже смотрел на меня и, казалось, готов был прыгнуть мне в глаза, чтобы только я ответил за него. Я молчал. Мальчик не унимался, повторяя и повторяя свой вопрос. И тогда Юра, находясь уже на грани срыва, снова отворачиваясь к стеклу, сквозь зубы процедил:

– Во ты до******...

 

Спустя четыре года я приехал в больницу попроведовать Юру.

– Ты еще не сдох? – встретил меня Юра.

– Да и ты, я вижу, живчик.

– Я их тут всех переживу. Они все сдохнут – и врачи, и беркулезники – а я – нет: собачки подрастают.

 

Валера Шекспир

Как известно, мечты иногда сбываются, чаще нет. По разным причинам: из-за неспособности осуществления, из-за их несбыточности (в юности нам кажется, что все мы гении, но с годами становимся все обыкновеннее и обыкновеннее).

У Валеры тоже была мечта. Он мечтал учиться в МГУ и делать переводы древне- и среднеанглийской поэзии. Хотел оглашать коридоры и аудитории вуза поэмами Чосера и сонетами Шекспира.

Валера рос в хорошей семье, и мама с бабушкой отдали его с детства "в скрипку". Глядя из окна, они умилялись, когда ребенок шел с инструментом в музыкальную школу. Он оказался способным учеником и сносным музыкантом. А когда пришло время выбора жизненной стези – победил иняз.

Валера приехал в Москву из далекой Карелии, из Петрозаводска, со скрипкой и багажом знаний.

Первым ударом по мечте явилось то, что он не прошел по конкурсу на отделение древних языков. Ему предложили стать в будущем преподавателем английского языка, то есть учителем. Валере это не нравилось, ему это, можно сказать претило. Ведь он хотел "оглашать…" переводами, которые выполнил сам, и согласился в надежде, что отличная учеба, старание, рвение когда-нибудь приведут его в хартию переводчиков. Но учеба началась с фонетики, грамматики, заучивания новых слов, произношения. Ему было скучно; отвечал он вяло, занимался без интереса, будто зря теряет время. А мечта о переводе на желанное отделение отдалялась да отдалялась.

И вот однажды он купил бутылку водки. И выпил ее. Не сразу. Не всю. Стал читать Шекспира на языке автора долго и самозабвенно. Достал свою скрипку, она пьяно запела "Yesterday". Соседи по общежитию не стучали в стены, не пришли делать замечания.

Валера выпил еще. И как-то само собой полились звуки, поскакала какофония; нечаянно, невзначай от прикосновения смычка к струнам вырос Шнитке в соавторстве с пьяным Валерой. И то, что звучало, плясало, шабашило, казалось, было бы не понято ни одним музыкальным критиком.

Вот тогда-то стали выходить соседи. Они были деликатны, добры, просили скрипку замолчать. Говорили о том, что нельзя играть такую музыку там, где живет тысяча человек. Валера их не слышал. И тогда начинался мордобой. И скрипка об пол, и смычок об колено.

Когда соседи делали так, Валера читал стихи по-среднеанглийски, будто тем самым защищался от обидчиков, заклиная себя от злых духов. Они били его, казалось еще сильнее: ведь они не понимали ни языка, ни музыки.

С тех пор Валеру стали называть англичанином и роняли ему вслед:

– Гляди, Шекспир идет!

Утрами Валера ничего не помнил. Он видел разбитую скрипку, сломанный смычок и снова думал о том инязе, на котором ему не суждено оказаться. И тут начиналось все заново.

Валера жил на пятьдесят рублей стипендии, и мама с бабушкой присылали ему еще пятьдесят. А скрипка стоила сорок пять. Он мог раз в месяц покупать скрипку и жить на пятьдесят пять. Но пил Валера чаще. Так длилось больше года. И пришло время, когда он в последний раз купил инструмент. Не потому, что не было денег на еду, их не хватало на скрипку.

А как-то вечером выпил Валера водки; полились английские сонеты, прозвучал "Yesterday". Он выпил еще и еще и так неистово, со всей своей злости стал тарабанить смычком о струны и одновременно читать англичан, что казалось – Лысая гора где-то рядом. Это было великое "шекспировское" горе, его несбывшаяся мечта, его беда.

Но чужие беды, как известно… И какофония уже не в звуках, а на нервах "шекспировских" соседей. И мордобой, и сломанные смычок и последняя скрипка.

Мне рассказывал об этом мой приятель. Рассказал и о том, что, когда Валера уснул после мордобоя в своей комнате, ничего не помня, пришли общежитские девочки, сдернули с него трусы и наклеили ему лейкопластырем к седалищу воздушные шары.

Когда Валера проснулся и увидел, что с ним произошло, то решил избежать позора: пошел в отдел кадров МГУ и забрал документы. Исчез, уехал к себе в Карелию, в Петрозаводск.

А я думаю, никуда он не уезжал. Он просто воспарил на этих самых шарах, а потом, отлепив их, вознесся куда-нибудь, например, к берегам Верхнего Ганга. И сидит там, и клеит свою, такую неизбывную, любимую, новоназванную "страдивари". И мне кажется, что мы все-таки услышим ее. Ну, хоть кто-нибудь из нас.

 

Поэты

То, что находится сверху, подобно тому,
что находится снизу, и то, что снизу находится,
тому, что находится сверху, подобно.

Вот я открываю не наугад суру Корана, в которой упоминается о поэтах. "Во имя Аллаха милостивого, милосердного!" – читаю слова Всевышнего, вложенные в уста Пророка Мухаммеда. Это и представил я: Милостив и Милосерд.

Следующие же слова, кажется мне, я уже слышал где-то и произносил их когда-то. Они знакомы мне своей недоступностью, темной тайной, смысл которых известен якобы одному только Аллаху. Вот они: "Та син мим". Я мысленно оказываюсь на минарете и прочитываю их нараспев. Так, как будто совершал уже когда-то и совершаю сейчас, оказавшись выше всех, какой-то намаз. "Та-а син-мим-м". И кажется мне, я готов отгадать смысл этих слов, но так и не убедившись в точности моего перевода. "Та – син – мим. Вот знамение книги ясной. Может быть, ты готов убить себя оттого, что они не веруют?" Так начинается сура Корана о поэтах.

И вот я начинаю перебирать в памяти тех, которые были "готовы убить себя". Один же из тех немногих говорил: "Вот, я ничтожен: что буду отвечать тебе? Руку мою полагаю на уста мои". После, когда было сказано так и наложена десница на уста, жил он "сто сорок лет, и видел сыновей своих и сыновей сыновних до четвертого ряда. Умер же в старости, насыщенный днями".

Вспомнился мне и тот, который познал, что "во многой мудрости много печали; и кто умножает познание, умножает скорбь". Это был Мирный поэт и царь Израилев, угадавший то, что "крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность". Это был счастливый поэт, – думаю я, – ибо ответили ему Те, кому посылал он свои поэтические гимны.

"Ударь твоим жезлом по морю", – внушал Аллах Пророку Мусе, когда отчаялись его товарищи. "И разверзлось оно, и была каждая часть, как гора. И приблизили Мы потом других, – говорит Аллах. – И спасли Мы Мусу и тех, кто был с ним, – всех. Потом потопили Мы других".

Проникая в глубины моря с помощью дарованного Аллахом жезла, Муса был удивительно счастливым поэтом, ибо имел на всякий свой звук еще и отзвук – гневный или милосердный.

 

Некогда я стоял там, пред тем морем, между частями которого выводил Муса свой народ в землю Иудейскую. Стоял и не мог вообразить ни величия и силы того жезла, от удара которого разверзлось море, ни времени, которое отделяет меня от событий "Исхода". Несомненным казалось то, что воду, которую вижу я, видел и Муса, и народ его, с одной лишь разницей: при мне море было пустынно до самого горизонта, а над горизонтом – никого.

Как же быть мне, о котором Аллах говорит, что поэты заблудшие следуют за лжецами, грешниками. "Разве ты не видишь, что они по всем долинам бродят и что они говорят то, чего не делают". И я, находясь на минарете, все творю свой намаз: "Та – син – мим". Но только молитва моя "не более чем почта в один конец".

Разве познал хотя бы на мгновение тот стосорокалетний старец свистящую тишину в ушах в ответ на вопрошание о правдивости своего вольного перевода? Разве он – тоже поэт?

Милосердный. Он научил Корану. Сотворил… научил изъясняться.

Он был "тот ювелир, что, бровь не хмуря, нанес в миниатюре на крылья бабочки тот мир, что сводит нас с ума, берет нас в клещи, где она, как мысль о вещи, мы вещь сама!". И здесь ли я должен ощутить себя грешником. Оттого, что творение Господне сводит с ума, берет меня в клещи, что творение Его рождает мысль и неизбежно звук? На что Аллах говорит Мухаммеду, отечески не приемля возражений: "Или поэты сотворены из ничего, или они сами творцы? Или они сотворили небеса и землю? Нет, они не знают верно!".

Поистине Он могучий ревнивец!

Но вот я перелистываю. И новая, следующая сура. И снова строка, говорящая о том, для Кого в конечном счете был продиктован Коран, для Кого все, что есть под солнцем: "Во имя Аллаха милостивого, милосердного", – читаю я себе эту строку.

Милостивый, милосердный!

Он милостиво ниспослал свой дар творца на человека и поэта. И коль в "ковчег птенец не возвращается", но ожидает нас тайна молчания, то истинно будет Аллах еще и милосерд к тому, что сам пленил когда-то наш зрачок. И тогда поэты спросят себя: "Разве вы боитесь кого-нибудь, кроме Аллаха?".

 

Бунин

Впервые я увидел его портрет в далеком детстве и вдруг сразу представил, как он идет по орловским улицам, худой, высокий, красивый, с тростью в руке, в фетровой шляпе и полосатом костюме. Его маленькая бородка и мягкие усы касаются дамской ручки при целовании, и дамы, должно быть, испытывают восторг от прикосновения его губ.

Спустя много лет мне посчастливилось увидеть его движения, услышать его голос, его речь. Он сидел у себя дома, на вилле Бельведер; вокруг него толпились люди, а он, уже старик, со впалыми, но "поразительно живыми глазами", лишь резко поворачивал головой из стороны в сторону, улыбался и что-то говорил по-французски. И вдруг я вспомнил его слова, которые так отвечают всей его жизни: "Не рождаемся ли мы с чувством смерти? А если нет, если бы не подозревал, любил ли бы я жизнь так, как люблю и любил?"

Да, он любил жизнь, он любил то, что создано любовью, значит, он любил самую любовь, но всегда думал о смерти. Конечно, что же прекраснее всего и что же всего страшнее, ужаснее? Любовь и смерть. Прекраснее любовь, страшнее, ужаснее сознание смерти, сознание, что, если я умру? Будет ли все так, как при мне, будет ли жизнь протекать так же незаметно, ощутит ли посторонний мое отсутствие в этом мире? И если нет – это и страшно.

Ваятель. Он до сих пор предо мной. Нищий и великий, как и подобает ваятелю.

"Так всю жизнь не понимал я никогда, как можно находить смысл жизни в службе, в хозяйстве, в политике, в наживе, в семье. Я с истинным страхом смотрел всегда на всякое благополучие…" – говорил он в минуты откровения. И вот он, уже семидесятилетний старик, сидит перед панорамой Ниццы и смотрит на горы над ней. О чем думает ваятель? Переосмыслив все, что было в его жизни, создает ли свой великий "Пир во время чумы"? Или, может, унесся сейчас далеко, в детство свое, и стоит за бархатной шторой, и манит пальчиком свою мать, чтобы та дала ему грудь? Но нет, сейчас он, кажется, встанет и закричит: "Солнце мое! Возлюбленная моя! Ура!".

Чудится мне, как в одну из морозных январских ночей сидит он за столом и думает о своем прошлом, "о своей бесхарактерности… неотмщенности за оскорбления, о том, что слишком многое прощал, не был злопамятен, да и до сих пор таков". Но вдруг он отступил от своих мыслей, глянул в глубину январской ночи и с какой-то грустью, тоской по прожитому закончил: "А ведь вот все, все поглотит могила".

Встав и подойдя к окну, он чем-то раздражен, недоволен. Но вот опять мысли о смерти занимают все его существо. Он в волнении подходит к столу, садится у окна и шепотом, шевеля губами, произносит: "Через некоторое очень малое время меня не будет – и дела и судьбы всего, всего будут мне неизвестны… И я только тупо умом стараюсь изумиться, устрашиться".

Вот и опять ужас смерти окутал ваятеля. Чего же боится он? Неизвестности?

И нет больше ваятеля, и не видать его резко поворачивающейся головы, нет новых слов и мыслей, которыми он одарил бы нас. Но где же он? Может быть, мчится сейчас в санях в ту волшебную страну, в ту сказку – Гренландию, о которой он так же волшебно говорил, как и мечтал.

Ваятель… Он "заслужил право сказать о себе нечто подобное тому, что сказал, умирая, Бернар: думаю, что я был хороший моряк".

Просмотров: 1902
Добавить комментарий [Условия размещения]

Комментарии пользователей (всего 1):

06.11.2014
Шурик
О чем речь-то? Писатели?

Спецпроект Омскпресс

В репортажах и интервью с представителями служб УМВД России по Омской области мы разрушаем мифы и рассказываем о том, о чем вы даже не догадывались.

Блоги

Александр Тихонов Александр Тихонов

Поэт, прозаик

Несчастливый храм

Летом 2016 года краеведы города Тары были уверены, что борьба за сохранение исторического облика храма, памятника федерального значения – дело чести не только для реставраторов и политиков, но и для каждого жителя города.

469 просмотров
БЦ БЦ "Радуга"

Особое питание для особенных детей

Проект направлен на поддержку детей с тяжелыми заболеваниями, а так же, на семьи с тяжелым материальным положением.

591 просмотров
Справочник организаций
Организация, телефон, место

Я - доброволец!

Добровольческие мероприятия и акции, проходящие в Омске и области. Сделайте свой город лучше!
Обсуждения
Владимир:

Потому что надо во время проводить обучение сотрудников! Это ведь не шутки. У н...

// 17 жителей Омской области погибли на работе в 2016 году

Антиватник:

Как можно отпустить клиентов, которым светит 20 лет колонии???

// В Омске двоих студентов колледжа задержали по подозрению в сбыте синтетических наркотиков

Михаил:

Надо было конфисковать в пользу государства и отдать детям в школы и дет.сады. О...

// В Омске уничтожили 860 килограммов санкционных киви из Греции

Рекомендуем посетить

Далее Назад
© СИ Омскпресс 2009-2017г.

Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77 - 67755 выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
При воспроизведении, распространении, переработке материалов сайта СИ Омскпресс обязательна прямая гиперссылка вида http://omskpress.ru/
Редакция не несет ответственности за содержание материалов раздела «Блоги» и комментариев пользователей. Авторские блоги и комментарии пользователей выражают личное мнение авторов блогов и посетителей сайта.

Сетевое издание Омскпресс
Почтовый адрес: 644042, г. Омск, пр. К.Маркса, д. 20, офис 501
Тел. редакции +7 (3812) 63-78-41 omskpress, размещение рекламы - +7 (3812) 63-78-43 omskpress
Счетчик